Элизабет Прентисс - Шагая к небесам

Элизабет Прентисс - Шагая к небесам

Автор, исполнитель, и тд 

Категории: 

Элизабет Прентисс "Шагая к небесам": дневник, который начала вести девушка-подросток в середине 19 в. О надеждах и стремлениях юности. О первой любви и голосе разума. Об отношениях с мамой, потом мужем, детьми, родственниками мужа. О радостях, переживаниях, страданиях и потерях. О духовной жизни, взрослении... О постоянной борьбе: с нуждой, с болезнью... с самой собой! Заканчивает дневник уже зрелая женщина, утешенная Господом и оттого умеющая утешать, прошедшая школу Христа и имеющая богатый духовный опыт.

Глава I
15 января 1831 года
Как быстро я старею! Подумать только, мне уже шестнадцать лет! Ну что ж, ничего с этим не поделаешь. Вот, пожалуйста, в большой Библии записано папиным почерком: «Кэтрин, родилась 15 января 1815 года».
Хотела сегодня встать пораньше, но за окошком такая мерзкая стужа, а в постели так тепло и уютно. Поэтому я завернулась покрепче в одеяло и стала придумывать целую кучу благих намерений.
Во-первых, я решила начать вот этот дневник. Правда, я уже заводила, наверное, с десяток таких дневников, — начинала, но мне это быстро надоедало. То есть, мне не вести их надоедало, а просто было противно читать то, что я сама про себя там писала. Но на этот раз я и вправду намереваюсь продолжать, несмотря ни на что. Будет полезно перечитывать. Хоть посмотрю, что я за создание такое.
Ещё я решила делать побольше приятного маме, — больше, чем раньше.
Потом решила ещё раз попробовать обуздать свой порывистый характер. Ещё подумала, что этой зимой мне надо научиться быть самоотверженной, как герои в книжках. Я представила себе, как все удивятся и обрадуются, если я вдруг стану такой хорошей и положительной во всех отношениях!
В этих радужных мечтаниях время пролетело незаметно, и я вздрогнула от неожиданности, услышав наш домашний колокольчик, созывающий всех на утреннюю молитву. Я вскочила в большой спешке и как можно быстрее оделась. Но всё как нарочно пошло наперекосяк. Я никак не могла отыскать ни чистого воротничка, ни носового платка. Вот всегда так! Вечно Сьюзан рассовывает мои вещи по самым дальним углам! Когда я наконец спустилась вниз, все уже сидели за завтраком.
— Я надеялась, что хотя бы в свой день рождения ты спустишься вовремя, дорогая моя, — сказала мама.
Терпеть не могу, когда ко мне придираются. Я тут же вспылила:
— Конечно, если все мои вещи распиханы так, что ни одной не найдёшь, как же мне придти вовремя? — сказала я. И по-моему, сказала очень сердито, потому что мама потихоньку вздохнула. Лучше бы она не вздыхала так. Лучше бы накричала на меня и назвала лентяйкой или чем-нибудь похуже.
Сразу после завтрака мне надо было бежать в школу. Я уже выходила, когда мама сказала:
— Ты калоши надела?
— Мам, ну не задерживай меня! Я же опоздаю! — взмолилась я. — Да и не нужны мне калоши.
— Всю ночь шёл снег, так что, думаю, они тебе всё-таки нужны, — сказала мама.
— Я не знаю, где они. Ненавижу калоши! Мам, ну дай я уже пойду! — вскричала я. — Ну неужели хоть раз нельзя сделать по-моему?
— Хорошо, доченька, пусть сейчас будет по-твоему, — сказала мама и ушла.
И зачем это, интересно, ей было называть меня «доченькой» в таком тоне?
Я понеслась в школу и, только подскочив к двери класса, вспомнила, что так и не произнесла утренней молитвы! Вот уж, действительно, весёленькое начало для дня рождения! Ну что ж, просто времени не хватило. И, может быть, мои утренние благие намерения понравились Богу не меньше моих сумбурных, глупых молитв. Потому что, если честно, я не умею как следует молиться. Никогда не знаю, что сказать. Часто удивляюсь, о чём это может говорить с Богом мама, когда на целый час запирается у себя в комнате.
В школе всё прошло довольно мило. Учителя меня хвалили, да и Амелия так меня любит! Она принесла мне в подарок кошелёчек, который сама для меня связала, а ещё сетку для волос. Сетки сейчас как раз в моде. Теперь не надо будет тратить так много времени на причёску. Вместо того, чтобы причёсывать, и причёсывать, и причёсывать мою гриву, чтобы волосы лежали гладко, по маминому вкусу, теперь можно будет всё это махом закрутить, засунуть в сетку — и ходи себе целый день.
Ко всем подаркам Амелия написала мне ещё и очень миленькую записочку. Она и правда меня любит, я уверена. Как же это славно, когда тебя любят!
Когда я пришла домой, мама позвала меня к себе в комнату. Вид у неё был заплаканный. Она сказала, что я очень огорчаю её своим своеволием, раздражительностью и тщеславием.
— Тщеславием?! — закричала я. — Ах, мама, да если бы ты только знала, какой отвратительной я себя считаю!
Мама слегка улыбнулась. А потом снова стала перечислять мои недостатки, пока не выставила меня самым дурным созданием на свете. Я залилась слезами и выскочила из комнаты, но она заставила меня вернуться и выслушать всё до конца. Она сказала, что к двадцати годам мой характер сформируется окончательно, и спросила, хочу ли я и дальше оставаться такой, как сейчас. Я угрюмо потупилась и не стала отвечать. Мне стало жутко от мысли, что на исправление осталось всего четыре года, но, в конце концов, за этот срок можно многое успеть. Понятно, что точно такой, как сейчас, мне оставаться не годится.
Дальше мама сказала, что со всеми моими недостатками из меня всё-таки ещё может выйти толк, если только я как следует за себя возьмусь.
— Ты откровенна и правдива, — сказала она, — а кое в чём даже ответственна и совестлива. Я надеюсь, что ты и вправду дитя Божие и стараешься угодить Ему. И молюсь каждый день, чтобы ты стала милой, любящей, трудолюбивой женщиной.
Я ничего не ответила. Я хотела что-то сказать, но язык меня не слушался. Я сердилась на маму, сердилась на себя. Внутри всё так и кипело — пока не выплеснулось разом, вместе с жутким потоком слёз. Может, мамино сердце смягчится, и она возьмёт свои слова обратно?
— А вот у Амелии мама никогда ничего такого ей не говорит! — сказала я. — Зато она всё время её хвалит и называет умницей. А я? Я и так стараюсь стать хорошей, строю благие намерения и всё такое, — а ты опять ругаешься! У меня просто руки опускаются!
Мама очень тихо и мягко спросила:
— Ты считаешь, что я «ругаюсь», девочка моя?
— А мне не нравится, когда меня называют тщеславной, — продолжала я. — Я знаю, что я ужасная, и мне так плохо, так противно!
— Ты уж прости, дорогая моя, — ответила мама, — но тебе придётся меня выслушивать. Другие люди тоже будут замечать твои недостатки, но только у мамы достанет смелости сказать тебе о них. А теперь иди к себе, утри слёзы и умойся, чтобы все остальные не заметили, что ты плакала в свой день рождения.
Мама поцеловала меня, а я её нет. Я и вправду думаю, что сам сатана помешал мне это сделать.
Я пробежала по коридору к себе в комнату, захлопнула за собой дверь и крепко её заперла. Я собиралась броситься на кровать и плакать до тех пор, пока не заболею. Тогда все увидят, какая я бледная и усталая, и начнут меня жалеть. Так люблю, когда все меня жалеют! Но тут я увидела, что на столе возле окна стоит прелестный, новенький письменный прибор вместо того старого и потёртого, который я за много лет окончательно сломала и изляпала чернилами. В маленькой записке, полной любви, говорилось, что прибор — от мамы; она просила меня каждый день прочитывать несколько стихов из красиво переплетённой Библии, которая лежала тут же рядом, — прочитывать и размышлять над ними. «Всего несколько стихов, — писала она, — только тщательно прочитай их и как следует над ними подумай. Это лучше, чем читать главу или две только ради видимости». Я осмотрела прибор, и в нём всё было так, как я люблю: множество бумаги, воск, перья и хорошенькие печатки. Я всегда запечатываю письма воском. Облатки — это вульгарно. Потом я наугад открыла Библию, и мне попались такие слова: «Итак бодрствуйте, потому что не знаете, в какой час Господь ваш придёт» *. Ничего утешительного в этом не было. Я почувствовала отвращение при мысли о том, что надо постоянно быть настороже, думать, что в любую минуту можешь умереть. Я совсем не готова умирать. Кроме того, я хочу жить весело и ни о чём не беспокоиться. Я надеюсь, что буду жить долго-долго. Может, конечно, лет через сорок или пятьдесят я устану от мира и захочу его покинуть. Надеюсь, к тому времени я стану гораздо лучше, чем сейчас, и буду достойна пойти на Небеса.
Я написала маме ответ пером из своего новенького прибора и поблагодарила её за подарок. Я писала, что она самая лучшая мама в мире, а я — самая отвратительная дочь. Потом я всё это перечитала, и мне ужасно не понравилось, так что я написала заново. Потом я спустилась к ужину, и мне стало легче. Ужин был такой чудесный! На столе тоже всё было так, как мне нравится. Мама не забыла ни одного из лакомств, которые я люблю. Амелия тоже пришла. Оказывается, её пригласила мама, чтобы сделать мне маленький сюрприз. Сейчас уже ночь, пора спать. Надо помолиться и отправляться в постель. Что-то я замёрзла, пока писала тут, сидя на холоде. Лучше помолюсь в постели, только сегодня, один раз. Мне совсем не хочется спать, но, пожалуй, сидеть ещё дольше совсем не годится.

Прикрепленный файлРазмер
Элизабет Прентисс - Шагая к небесам.docx435.44 КБ